Размер шрифта:
A+
A
A-
03 Ноябрь 2019

Иранистика – одно из первых направлений в российском востоковедении

Как сообщает сайт Nur-az -  В 2020 году свое 70-летие отметит сектор Ирана Института востоковедения РАН, который по праву называют флагманом российской иранистики.

Уже полвека в секторе работает Нина Мамедова, которая в 1997 году стала первой женщиной, выполняющей роль «капитана» этого славного флагмана. Она кандидат экономических наук, автор более 500 статей и нескольких монографий по экономике Ирана.  В преддверии юбилея сектора и ее собственного дня рождения, которое отмечалось 25 октября, я попросила Нину Михайловну поделиться мыслями  о путях российской иранистики. 
 
– Нина Михайловна, на ваших глазах прошло больше двух десятилетий развития сектора Ирана, который вы возглавляете. Чтобы вы могли сказать об этом секторе, как о научной единице? 
 
– Прежде всего, нужно сказать, что, конечно, московская школа иранистики  и востоковедения в целом, отличалась от петербургской школы востоковедения. Мы, наш сектор,  сейчас представляем не только всероссийскую, но и московскую школу востоковедения и иранистики. Эти отличия определились с самого начала зарождения иранистики в нашей стране, я имею в виду еще Российскую Империю. Институт востоковедения в прошлом году отметил 200 лет с момента своего создания,  и этим моментом мы считаем образование Азиатского музея в Санкт-Петербурге. Но мы все время не должны забывать о том, что одновременно с Азиатским музеем здесь, в Москве, был создан тоже институт, который готовил не столько научных работников, сколько практических работников. И этот институт, сначала в виде училища, которое потом стало высшим учебным заведением, был создан в Москве в Армянском переулке на средства купцов Лазаревых или Лазарянов, которые приехали из Персии [так до 1935 года назывался Иран]. Они основали здесь, в России, первые шёлкоткацкие фабрики с высоким качеством изготовления шелка на базе сырья из Ирана. Сохраняя свои связи с Ираном, они способствовали развитию не только коммерческих связей и созданию промышленности здесь, в России,  но и подготовке кадров. 
 
Вот благодаря им в 1818 году, тогда же, когда был создан Азиатский музей, в Москве было открыто первое учебное заведение для подготовки , прежде всего, тарджоманов, то есть, переводчиков с персидского и турецкого языков, поскольку главными контрагентами России на Востоке в то время были Османская империя и Персия.  Для того чтобы подготовить специалистов, скажем,  по Ирану, нужно было не только обучить их языку, но и дать представление о географии, о климате, об экономическом потенциале самого Ирана. И вот постепенно, начиная с изучения особенностей и Ирана, и Османской империи, прежде всего, того региона, который сейчас занимает  Турецкая Республика, и началось развитие востоковедения в России. Поэтому иранистика была одним из первых направлений вообще в российском востоковедении, я считаю.
 
После Октябрьской революции основные научные исследования проводились в Петербурге [переименованном в 1924 году в Ленинград], и там же работал Институт востоковедения Академии наук, потому что после революции было несколько институтов, которые, как вы знаете, занимались Востоком, вплоть до Коммунистического университета. Все наши [советские] институты, не исключая наш Московский университет, занимались изучением стран Востока, потому что уже  к 1919 году стало очевидно, что расчеты на пролетарские революции в странах Запада себя не оправдали, и надежды были перенесены на возможность революций, аналогичных Октябрьской революции в России, на Восток. 
 
И, конечно же, большое значение придавалось изучению этих восточных стран, в том числе Ирана. И недаром потом у нас – в 20-е годы, 30-е годы – было очень много иранистов, которые либо приехали из Ирана, либо были связаны с Ираном, либо работали в Иране. И иранистика именно в 20-е годы и  30-е годы, на мой взгляд, была одним из наиболее развитых направлений не только востоковедения, но и страноведения в целом.
 
К сожалению, многие из иранистов погибли в период репрессий. Тем не менее, традиции и внимание к изучению Ирана остались и после Великой Отечественной Войны. В 1950 году Институт востоковедения Академии Наук был переведен в столицу, в Москву, и начался новый этап развития иранистики.
 
Нужно сказать, что после Октябрьской революции в Институте востоковедения, даже когда он был еще в Ленинграде, хотя и занимались всеми направлениями иранистики, но главное внимание все-таки уделялось идеологическому обоснованию. Изучался и рабочий класс, и противоречия между различными социальными слоями, то есть, это было больше такое идеологизированное направление.
 
А вот после того, как в 1950 году Институт Востоковедения был переведен в Москву, то между Ленинградом и Москвой все-таки обнаружилось такое как бы разделение научных направлений. В Ленинграде стали больше заниматься вопросами изучения различных источников, литературы, древних языков, даже национальных каких-то моментов, там и курдоведение очень хорошо развивалось.  А в Москве, как в столице страны, конечно больше внимания стало уделяться проблемам более современным, с тем, чтобы работы ученых могли быть использованы, скажем так, государственными органами власти. 
 
Как это ни странно, даже после 1991 года это разделение сохранилось. И не только потому, что филиал Института востоковедения в Петербурге теперь стал самостоятельным. Он, главным образом,  сосредоточен на проблемах рукописей, литературы,  вопросах языка, источниковедения, культуры и бытовых элементов культуры.
Сейчас, конечно, это разделение постепенно сглаживается, но, тем не менее, оно остается, потому что близость к государственным органам власти определяет и задачи тех институтов и университетов, которые занимаются изучением Ирана в Москве и работы которых все-таки больше востребованы для органов власти.
 
– А вы можете назвать направления московских иранистов? В основном это политическая аналитика, да?
 
– Конечно. Если мы говорим о периоде до распада Советского Союза, то это вопросы, которые больше всего касались положения рабочего класса, формирования пролетариата, поскольку считалось что пролетариат и крестьянство могут быть движущими силами возможных революционных движений на Востоке. И меньшее внимание уделялось действительному положению других социальных групп. И было очень сложно иногда работать, потому что, например, работу Елены Алексеевны Дорошенко, которая хотела заниматься шиитским духовенством, пришлось с большим трудом пробивать, чтобы включить в план работы сектора и тем более для выхода книги.
 
В советское время больше внимания обращалось именно на то, что соответствовало, скажем так, идеям марксизма о движущих силах революции. Посмотрите, какие книги издавал вообще институт в целом:  город, положение  средних слоев, рабочего класса. Это все касалось всех отделов, а не только нашего Иранского сектора.
 
– Еще, наверно,  национально-освободительные движения?
 
– Да, конечно, обязательно проблемы национально-освободительного движения, которые подавали с определенных точек зрения. В то время не делали упор на то, что во главе первой иранской революции [1905-1911 гг.]  было  высшее духовенство. То есть, больше внимания уделялось руководству буржуазным движением, что «именно оно привело к поражению этой революции» и так далее. Конечно, всякие идеологические шоры несколько меняли акценты в объективном изучении тех процессов, которые происходили в Иране. Тем не менее, они все время изучались.  
 
И опять-таки хочу сказать, что это деление было, в общем-то, условным, что «в Ленинграде только древность и филологические исследования, а в Москве только современность и политические». Нет, конечно! Потому что тот же Борис Николаевич Заходер, который возглавил созданный в 1950 году сектор Ирана, выпустил и перевод  «Сиасет-Наме» Низам аль-Мулька со своими комментариями, и «Каспийский свод сведений о Восточной Европе», где занимался средневековой историей Ирана. Древней историей иранцев у нас в Институте востоковедения занимался Э.А. Грантовский очень успешно.  Сотрудником нашего сектора Петром Павловичем Бушевым было выпущено несколько книг по истории посольств, в том числе «Посольство А. Волынского». Это очень интересные работы, которые написаны на материалах архивов и, конечно, не потеряли своей значимости до сегодняшнего дня.
 
К тому же не надо забывать, что это был Советский Союз, и сектор Ирана был как бы центром притяжения иранистов со всех республик. Здесь в аспирантуре учились представители разных республик, работали у нас, и мы всегда с ними поддерживали самые тесные связи. Многие их работы издавались у нас, а также,  перед тем как их отправляли в печать в других республиках, они обсуждались на заседаниях нашего сектора. То есть, сектор Ирана был квинтэссенцией научной иранистики в стране. Мы использовали архивы не только Москвы, но и Баку, Тбилиси, других республик – мы получали к ним как бы естественный допуск. 
 
– Правда, тогда не было доступа к иранским архивам, да?
 
– Да, конечно трудно было с использованием иранской литературы, и тогда все, кто ездил в Иран, вместо каких-нибудь экзотических предметов привозили в основном литературу, ту, которую они могли достать и за которой мы стояли здесь в очереди. Тогда не было ксерокопий, мы переписывали, изучали. Сейчас, конечно, даже смешно говорить о том, какие технические трудности стояли перед нами, чтобы получить просто обычные отчеты даже Центрального Банка Ирана, я уже не говорю о каких-нибудь изданиях Мешхедских или так далее. А материалы переписи мы получали через, скажем так, сотрудников посольств, в основном, или через знакомых тех компаний, которые работали в Иране. Тогда, 60-е - 70-е годы, Советский Союз  осуществлял очень большие экономические связи, которые, кстати, до сих пор восстановить в таком объеме не можем, к сожалению. Но, действительно,  мы там очень много строили, делали, и вот различными путями тоже просили нам привозить те или иные какие-нибудь издания. И все мы их тоже пытались, использовать. Но ездить туда, конечно же, было сложно, не все имели такую возможность.
 
– Насколько я знаю, сектор Ирана пережил несколько реструктуризаций и одно время был расформирован.
 
– Да. Все 60-70-е годы иранистика была в рамках Ближнего и Среднего Востока.
 
– У вас был сектор Ближнего и Среднего Востока?
 
–  Нет, это не сектор. Это был большой отдел Ближнего и Среднего Востока. После смерти Б.Н. Заходера его возглавил В.В. Цыбульский. Этот отдел, самый крупный в Институте, был разделен по проблемам. Там была «литература» отдельно, отдельно «экономика» и так далее. А вот в 1970 году было решено переформатировать этот отдел и сделать его по региональному, по страновому принципу. И встал вопрос о создании нескольких секторов: сектора Турции, сектора Ирана, сектора Афганистана, потом появился сектор курдоведения. Из разных отделов Института стали созывать иранистов, чтобы собрать их в одном месте. Был создан сектор Ирана. Его возглавил Артем Завенович Арабаджян. Цыбульский нас всех уговорил войти во вновь организуемый сектор.
 
Основной костяк был из тех иранистов, которые работали в составе отдела Ближнего и Среднего Востока. Это Нина Алексеевна Кузнецова, Елена Алексеевна Дорошенко, Людмила Михайловна Кулагина, Александр Иванович Демин, Владимир Владимирович Трубецкой. Это, действительно, был очень сильный сектор. Здесь больше внимания стало уделяться изучению социально-экономических проблем «за счет», скажем так, экономистов – это А.З. Арабаджян, У. З. Шарипов, Н.М. Мамедова. Пазельский Сергей Михайлович сюда к нам вошел тоже, защитившись у нас. Джульета Сергеевна Рождественская,  Петр Павлович Бушев здесь работали. Нашим сотрудником стал и Салех Мамедовеч Алиев, позже пришел Валентин Петрович Цуканов. Потом Цуканов уехал в Иран и пришел Скляров Леонид Евгеньевич, который писал в своей книге, что Исламская революция вообще «контрреволюция». В общем, жизнь в секторе была бурная и интересная. 
 
– Как советские иранисты восприняли «перестройку» в конце 80-х годов и новые возможности, которые она принесла?
 
 – Да, действительно, это была большая веха в развитии иранистики как науки. Когда началась «перестройка» и уже можно было высказывать свои оценки того, что происходит в Иране, не обязательно совпадающие с установками партии, мы это делали в рамках конференций. 
 
Все дело в том, что нас подвигла на это сама Исламская революция, которая поставила очень много проблем перед исследователями. Потому что это была революция, которая не укладывалась в привычные рамки, она отличалась от всех других революций, и нужно было выяснить, почему она произошла. 
 
И тогда впервые на повестку дня встали такие актуальные вопросы как: «почему духовенство могло возглавить эту революцию?», «почему фактически молчал рабочий класс?» , «почему та армия, на которую шах тратил такие деньги и которая была вооружена первейшим американским оружием, не поддержала шаха фактически?»  Шах имел на вооружении «Фантомы», которых не имела сама американская армия, шах закупал то, чего не было в других странах, все передовые технологии. А революция сама начиналась-то где? В армии, получается! На военно-воздушной базе, а потом уже это распространилось на всю страну. То есть,  это были вопросы, которые, конечно, ставили много проблем не только перед Ираном, но и перед нами как иранистами. Вопросы, в исследовании которых должно было быть заинтересовано и наше руководство. Конечно, оно было заинтересовано, но почти 10 лет материалы конференций наших были засекречены. Они все были с грифом ДСП [«для служебного пользования»]. Мы выпускали книги,  в том числе «Причины и итоги исламской революции». Все это было. А после 90-х годов уже, конечно, стало проще, в том смысле, что такое вот цензурирование было прекращено, и мы эти работы стали уже выпускать в открытом доступе. 
 
– Как известно вся академическая наука после распада Советского Союза испытывала определенные сложности, поскольку изменился источник финансирования. Что бы вы могли сказать о 90-х годах в истории сектора Ирана?
 
– Главной проблемой, вы правильно сказали, это была проблема финансов, конечно. Сложно было публиковаться, средств было мало, Институт жил фактически в условиях нищенства, когда и зарплату не платили, и все было сложно. Но, тем не менее, многие из книг мы все-таки ухитрились и в 90-е годы издать.
 
Да. Приходилось искать и спонсоров в это время. Но издавали книги. Многие из нас подрабатывали в других местах, конечно. Это раньше мы здесь работали и всё, а так уже большинство из нас с 90-х годов начинают работать и в ряде других вузов, потому что, на самом деле, надо было и семьи кормить, и пытаться издавать где-то в других местах эти книги. Что мы и делали.
 
Но, по-моему, и 90-е годы для нас были очень плодотворными. Мы издали очень много интересных книг. Хотя начало 90-х – это был «провальный» период. Я с 1997 года заведующая сектором, и нужно сказать, что с этого времени, благодаря тому, что удалось восстановить тесные связи с Посольством Ирана, с Культурным центром Ирана, мы смогли не только проводить конференции, собирая на них иранистов из других городов – мы стали проводить международного характера конференции, широкого формата. И во многом тоже благодаря иранской стороне, мы каждый год выпускали по материалам конференций сборники статей и, кроме того, сами выпускали свои монографии. 
 
В двухтысячные годы стало проще, конечно, хотя народа осталось не много. Но, тем не менее, мы каждый год хотим расширять направления наших исследований. 
 
– А вот в советское время в ваших международных конференциях иранцы не принимали участия или принимали на других каких-то условиях?
 
– У нас не было международных конференций. Были съезды востоковедов, а иранских международных не было.
 
– В секторе у вас не было никогда?
 
– Не было никогда.
 
– То есть, это примета времени, как бы, что у вас теперь есть?
 
– Да. Первую международную конференцию мы провели в 1997 году, и с тех пор в каждой конференции по Ирану у нас обязательно принимает участие иранская сторона, потому что нам интересна точка зрения представителей Ирана на те или иные проблемы, которые волнуют и нас, и их, чтобы сопоставить с нашей позицией. 
 
– А можно ли говорить, что сейчас существует такое международное российско-иранское сообщество иранистов? Поскольку у вас довольно тесное сотрудничество, вы публикуетесь в иранских изданиях, они публикуются в ваших сборниках, существует ли это сообщество?
 
– Я думаю, да. Я говорю о нашем институте, но кроме этого существуют ведь и другие центры, где тоже изучаются проблемы Ирана и персидского языка. Например, тесные связи с Ираном существуют у ИСАА МГУ. Особенно тесны они со стороны В.Б. Иванова, который занимается проблемами языка. Он и сам часто бывает в Иране, и нужно сказать, что и принимает много [иранских студентов] на стажировку. Сейчас, у нас очень тесные связи с разными университетами Ирана, с различными организациями. Фактически  каждый месяц, как минимум, кто-нибудь из Ирана, из какого-нибудь университета у нас бывает, мы обсуждаем какие-то проблемы, которые нас волнуют. И я думаю, что это то, что помогает нам понять точку зрения и иранских властей, и представителей иранской общественности. Мы к ним приезжаем, они к нам приезжают. Многие наши сотрудники читают лекции и в Тегеране. 
 
Очень помогает Посольство в восстановлении связей с другими иранскими университетами и в организации вообще наших командировок в Иран. Это на самом деле существенно подспорье. Они нам помогают и с организацией лекций, и со встречами с ведущими специалистами и по Ирану, и по России, и в области культуры. И в издании книг.  В прошлом году господином Санаи, послом Ирана здесь у нас в Москве, было предложено издать совместный сборник, в который мы включили бы избранные труды. Сначала он предложил просто российские, вот мы издали такой сборник, чтобы он представлял собой лицо иранистики. Действительно, они профинансировали нам этот сборник. Наше дело было отобрать, все это сделать. 
 
– Настолько я знаю, за последние 22 года, с 1997 года, вы издали не меньше 20 сборников, да?
 
– Больше 25!
 
– Сколько из них помогали издавать иранцы?
 
– Половину, наверное.
 
– Они как-нибудь влияли на содержательную часть?
 
– Никак, абсолютно. Нам ни разу не завернули никакую книгу, никакую статью, наоборот, это мы критикуем их. Вот, когда совместную книгу издавали, Елена Викторовна [Дунаева] была ответственным редактором, читала и правила персидские тексты. Она сказала им про какие-то статьи: «Мы не будем это печатать, потому что эти тексты либо пропагандистского характера, либо слабые с научной точки зрения». Они все изменили и прислали достойные тексты. То есть, наоборот, они прислушиваются и к нашей критике.
 
Мы стараемся действительно понять, что происходит в Иране – и плохое, и хорошее. Готовы отмечать это хорошее, но не скрываем и того, что многое из того, что делается в Иране, заслуживает и объективной критики. 
 
Монографии нам иранцы не спонсировали. Они спонсировали сборники, в которых сами принимали участие, так как они были инициаторами проведения конференций, по результатам которых издавались эти сборники.
 
–  Как вы оцениваете роль доктора Мехди Санаи вообще в развитии российской иранистики?
 
– Я оцениваю высоко. Мы познакомились в 1998 году, когда он пришел к нам, поставил вопрос о создании «Иранского кабинета», был готов нам все сделать. Совсем молодой человек. Очень любопытный. Потом было создано Культурное Представительство при Посольстве Ирана, и его главой стал как раз Мехди Санаи. И при любой возможности  он поддерживал все наши начинания, будь то идеи с организацией конференции или с организацией выставки – всегда всяческое содействие. 
 
Он не терял с нами связи и когда он вернулся в Иран, закончив свою работу в качестве главы Культурного представительства, потому что он основал институт IRAS, и даже потом, когда он стал членом Меджлиса. Он основал кафедру изучения России в рамках Тегеранского университета. И мы там были, читали лекции. И в IRAS мы ездили в командировки, и там проводили заседания, семинары у нас там были. То есть, мы с ним никогда не прерывали связи. Мы действительно считаем Мехди Санаи своим коллегой по изучению Ирана, потому что знаем его работы и книги, и используем их в своей работе.  Мехди Санаи – это не только дипломат, но и крупный иранский ученый международного уровня. Действительно, доктор Санаи очень много делает для того, чтобы укрепить связи между научным миром Ирана и нашей страны. 
 
– Вы преподаете в МГИМО молодым иранистам. Как вы оцениваете молодую поросль иранистики в России?
 
–  Студенты, которые приходят ко мне как иранисты, они для меня все становятся близкими людьми, потому что они заражаются Ираном, им интересен Иран. Мне нравятся даже их курсовые работы по Ирану. Некоторые из этих работ, я считаю, – вообще чуть ли не готовые диссертации! На самом деле очень интересные ребята, они хорошо работают, Они сейчас и в Тегеране работают, и в Кабуле – в наших посольствах. Это все мои ученики, которые достойны всяческих похвал.  Может быть, это заслуга МГИМО, который делает их влюбленными в Иран, но, во всяком случае, мне не встречались люди,  равнодушные к Ирану. Они ходят на выставки и не только. Мое дело их научить экономике Ирана, преподать экономику Ирана, но мы с ними разговариваем на самые разные темы.  И меня очень радует, что они интересуются всем – и литературой, и музыкой иранской. Мне нравится эта поросль. 
 
– То есть, вы считаете, что будущее иранистики… 
 
– в надежных руках! (Смеётся)
 
Дорогие радиослушатели, у нашего микрофона была Нина Мамедова, возглавляющая сектор Ирана в Институте востоковедения Российской академии наук. Русская служба Радио «Голос Ирана» сердечно поздравляет Нину Михайловну с днем рождения и желает ей здоровья, счастья и долгих плодотворных лет жизни! 
 
Интервью записала Аида Соболева.
 
33 dəfə baxılıb
ожидание...
Nur-Az Xeber